Привозились ли в Европу корейские селадоны?

Китайские селадоны в Европе известны давно (Whitehouse, 1972. P. 63-78). Об импорте этой своеобразной китайской керамики свидетельствуют антикварные коллекции многих европейских музеев, а отдельные находки, идентичные музейным, обнаруживаются при археологических раскопках в контекстах начиная с XI в. (Whitehouse, 1966. P. 172).

Семейство селадонов — это большая группа керамических изделий, объединяемых такими признаками, как твёрдая (фарфоровидная) формовочная масса, имевшая, как правило, серый цвет; и глазурное покрытие зелёного цвета. В европейской литературе селадоны относят не к фарфору, а к изделиям из «каменной массы» (stonepaste), однако по химическому составу она практически не отличается от обычного (белого) фарфора (La Ceramique Chinoise, 1978. P. 287). При преобладающем светло-сером цвете излома черепка часто встречаются изделия с более темным цветом массы — до темно-серого, а в отдельных случаях — светло-красного или коричневатого цвета; с XIII в. известны селадоны с белым тестом (Арапова, 1977. С. 31).

Характерной особенностью селадонов эпохи Юань считается облицовка глазурью дна с нижней стороны. При этом неглазурованной оставалась только внутренняя сторона кольцевого поддона и иногда специально оставленное неглазурованным кольцо (или круг) внутри поддона. Эти неглазурованные поверхности обычно имеют ржаво-красный или коричневый цвет, который, вероятно, является результатом выпадения в процессе обжига изделий оксида железа, содержавшегося в формовочной массе. Вместе с тем, нередки сосуды с неглазурованными поверхностями серого цвета.

Селадоны покрывались зелёной прозрачной глазурью различных оттенков — от голубоватого до бурого, но в большинстве случаев — все-таки, именно нежно-зелёного цвета (Коваль, 2010. С. 134-137. Илл. 53-55).

Термин «селадон» появился в Европе в XVII в. Существует легенда, что он происходит от имени главного героя пасторального романа «Астрея», принадлежавшего перу французского писателя Оноре д’Юфре, который пользовался в первой половине XVII в. оглушительным успехом во всех странах Европы. Однако совпадение имени героя романа с нарицательным наименованием дорогих импортных сосудов представляется скорее случайным или даже обратным по вектору заимствования. Большего доверия заслуживает мнение о происхождении этого названия от арабского «селдун», означающего «твёрдый» (Керамика и фарфор Китая, 1980. С. 70), однако этимологического исследования этой версии не проводилось. Другие объяснения происхождения термина (например, от имени египетского султана Салах ад-Дина) выглядят уже совершенно сомнительными. При всем этом можно констатировать, что уже в ХХ в. термин «селадон» стал общеупотребительным не только в Европе и Америке, но даже в самом Китае.

Производство селадонов существовало в Китае с X по XVII в. В последнее время наметилась тенденция к удревнению начальной даты их производства, которую относят уже к IX в. (концу эпохи Тан) (Родионова, Френкель, 2012. С. 22, 34). Работы современных китайских и американских исследователей аргументированно доказывают, что изделия, технологически и визуально близкие селадонам, начали производиться в Китае еще раньше — в период «трех династий» (III в. н. э.) и эпоху династии Цинь (III-IV вв. н. э.) (Chinese ceramics, 2010. P. 176-195). Вполне допуская возможность удревнения технологий, представляется все же необходимым придерживаться прежних дат, поскольку массовым производство селадонов становится именно с Х в. В этом столетии они приобретают те узнаваемые формы и цвет, благодаря которым легко выделяются в отдельную группу.

В эпоху Сун (X-XIII вв.) селадоны производились в нескольких районах на севере и юге Китая, а также в Корее. В страны Востока селадоны стали ввозиться также с X в. (Scanlon, 1970. P. 82), но никак не раньше, когда мусульманский Восток был уже прекрасно знаком с полихромной китайской керамикой. Появление на Ближнем и Среднем Востоке селадонов вызвало в Иране и Египте волну местных подражаний — сосудов, изготавливавшихся из кашина и покрывавшихся зеленоватой глазурью. Однако ранние (X-XII вв.) подражания были крайне далеки от китайских оригиналов. В эпоху Юань (XIII-XIV вв.) селадоны распространялись по всей империи Чингизидов, в том числе во все города Золотой Орды и государство Ильханов (Иран). Оттуда они попадали на Ближний Восток (Левант), откуда стали проникать и в Европу. Проводниками для них стали государства крестоносцев в Сирии и Палестине, а также генуэзские и венецианские купцы, наладившие левантийскую торговлю в Средиземноморье. Ничуть не менее массовым оставалось производство селадонов в Китае в эпоху Мин (конец XIV-XVI в.). Лучшие подражания селадонам изготавливались в XIV-XVI вв. в Иране и Египте (Morgan, 1991. P. 67; Scanlon, 1970. P. 88, 89), производили их также в золотоордынских городах Поволжья, хотя по качеству исполнения поволжские изделия сильно уступали не только китайским оригиналам, но и передневосточным подражаниям, прежде всего, из-за использования рыхлого рассыпчатого кашина.

Надо заметить, что на мусульманском Востоке, откуда селадоны поступали в Европу, их называли «мартабани» — по порту Мартабан в Бирме, откуда они доставлялись кораблями исламских купцов (Jenuns, 1967. P. 72). Бытовали и иные названия, например, в Турции — zeytuni, guri, bataguri (Родионова, Френкель, 2012. С. 34).

Сегодня селадонами называют изделия с серым фарфоровидным (т. е. идентичным фарфору по химическому и минеральному составу) черепком и зеленоватой прозрачной глазурью, производившиеся на протяжении длительного периода времени в различных районах Китая, Кореи, Вьетнама, Таиланда. Но все же нет сомнений, что самым крупным, наиболее известным центром производства такой посуды был округ Лунцюань в южнокитайской провинции Чжэцзян. Продукция этого центра на китайском языке называется «Лунцюань-яо», т. е. керамикой Лунцюаня.

В отечественной литературе прижилось терминологическое отождествление «Лунцюань-яо» с западноевропейским названием такой керамики («селадоны»). Поскольку «селадоновая» (по цвету и фактуре) керамика с зеленоватой глазурью различных оттенков производилась не только в Лунцюане, но и в других районах Китая, такое отождествление, в сущности, не является верным (Родионова, Френкель, 2012. С. 21, 22). Однако во всех тех случаях, когда отечественными исследователями проводилось специальное исследование конкретных образцов, обнаруживалось, что их признаки соответствовали именно Лунцюань-яо, а не каким-то иным разновидностям селадонов (Родионова, Френкель, 2012. С. 17, 18). Это означает, что едва ли не вся поступавшая масса импорта такой керамики на Русь в XIII-XIV вв. относилась все же к продукции Лунцюаня. Несколько сложнее обстоит дело с атрибуцией селадонов, поступавших в золотоордынские города Поволжья, но и там, судя по известным находкам, абсолютно доминировала Лунцюань-яо (либо сосуды, на современном уровне знаний неотличимые от Лунцюаньской продукции).

Выше уже отмечалось, что наряду с Китаем, селадоны изготавливались в Корее (с X по XV в.) и Юго-Восточной Азии (Вьетнаме и Таиланде) с XIII в. Хотя технология их производства была близка китайской, изделия каждой из перечисленных стран отличались значительным своеобразием. В частности, вьетнамские подражания селадонам покрыты глазурью с крупинчатыми включениями нерастворившихся частиц, а на днищах видны спиральные следы на красной поверхности внутренней части поддона. Однако все остальные признаки этих подражаний (цвет глазури, формы сосудов, гравированный декор) были необыкновенно близки настоящим китайским селоданам (Stevenson, Wood, 2011. P. 114-135).
1 Речь идет, прежде всего, об уникальной коллекции дворца Топкапы в Стамбуле, где хранится коллекция селадонов из более чем 1300 сосудов. Она формировалась благодаря покупкам турецких султанов XV-XVII вв. (Jenuns, 1967. P. 51).

В связи с этим вызывает пристальный интерес новая для российской науки тенденция атрибутировать некоторые археологические находки селадонов в качестве продукции мастерских средневековой Кореи (Гаджиев, Лим Джи-хён, 2011. С. 133, 134; Губайдуллин, 2013. С. 193). Аргументация авторов базируется фактически только на констатации сходства китайских и корейских селадонов, из чего выводится происхождение восточноевропейских находок из разных мест Дальнего Востока, в том числе Кореи (Гаджиев, Лим Джихён, 2011. С. 133). Этот тезис трудно оспорить, однако из гипотетической возможности импорта селадонов из разных стран нельзя автоматически выводить корейское происхождение того или иного сосуда — такой подход нарушает основные законы логики. Даже для самого осторожного предположения о корейской атрибуции находимых в Восточной Европе селадонов нужны более серьезные аргументы: конкретные корейские аналогии, выявленные специфические черты импортов, данные естественно-научного изучения, но ничего подобного авторы новой гипотезы не приводят. В обширной научной литературе также не известно ни одного случая, чтобы селадоны, найденные на территории стран Ближнего и Среднего Востока или хранящиеся в коллекциях музеев Европы и Азии с XV-XVI вв. 1, когда-либо атрибутировались производству Кореи. Подобные определения имеются лишь для изделий, поступивших в музеи непосредственно из Кореи уже в Новейшее время.

При всем сходстве селадонов из разных районов Китая и Кореи, они все же имеют существенные отличия в формах, цвете глазури и основы, декоре, что позволяет различать продукцию если не разных производственных центров, то хотя бы двух этих стран. Среди селадонов, уверенно атрибутированных производству Кореи (XI — начала XIII в.), основную массу составляли недекориро-ванные, а также украшенные гравированным и тисненым рельефным декором. Судя по опубликованным коллекциям таких изделий, при внешнем сходстве с китайскими аналогами они имели ряд существенных отличий:

1. Очень низкий кольцевой поддон, едва выделенный на дне (несомненно, он вырезался на финальном этапе формовки тела сосуда).
2. Выпуклое (внутрь поддона) дно у чаш и почти плоское, практически без поддона, у ваз и кувшинов.
3. Небрежности при нанесении глазури на внутренний объем поддона: затеки поливы на кольцо поддона, непокрытые поливой участки, полива с пузырьками и кавернами.
4. Отпечатки на поддонах от подставок с 3 или 5 выступами.

По этим признакам возможно выделение корейских селадонов даже среди фрагментированного археологического материала. Однако необходимо подчеркнуть, что ни на одном из известных в Европе археологических образцов селадонов подобные признаки еще не были замечены.

Наиболее известной и шире всего представленной в музейных коллекциях разновидностью корейских селадонов являются изделия с подглазурной «инкрустацией» белой и красной глинами (Inlaid Decoration или Sanggam-ch’dngcha — по-корейски), отличающиеся серым, зеленовато-серым или коричневато-серым цветом кроющей глазури. Декор включал изображения лотосов и хризантем, реже — летящих фениксов и цапель, деревьев, пионов и т. п. Эта разновидность корейских селадонов столь выразительна, что ее невозможно перепутать с китайскими селадонами (рис. 1). Ни одного подобного образца селадонов на территории Европы пока не найдено, так что об их экспорте в Европу говорить не приходится. Впрочем, нет данных и об экспорте такой керамики в страны Востока.

Но мог ли вообще экспорт корейских селадонов осуществляться в Европу и страны Востока? Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, нужно сначала установить, когда селадоны стали поступать в эти страны. Для Фустата (Египет) и Сирафа (Иран) установлены даты начала подобного импорта в пределах Х в. (Scanlon, 1970. P. 82; Whitehouse, 1973; Frierman, 1978; Tampoe, 1989. P. 55-59). Для Восточной Европы имеются данные о том, что первые образцы селадонов стали поступать сюда не ранее второй половины XIII в. (самое ранее — с 1236 г., т. е. с начала монгольских завоеваний), хотя надежно датированных комплексов второй половины XIII в., содержащих обломки селадонов, до сих пор нигде не выявлено. Самые ранние комплексы с селадонами в золотоордынских городах Среднего и Нижнего Поволжья датируются 1330-1340-ми годами. Единственный известный на Руси образец селадона (кстати, однозначно лунцюаньского) с точной датой археологизации относится, как раз, к 1340 г. (Родионова, Френкель, 2012. С. 26). Таким образом, наиболее вероятное время массового импорта селадонов в Золотую Орду и на Русь относится ко второй трети XIV в. Между тем, с 1231 по 1258 г. государство Корё подверглось шести опустошительным нашествиям монголов, серьезно разорившим страну, после чего Корё попало в вассальную зависимость от империи Юань. В дальнейшем (конец XIII-XIV в.) отношения с Кореей оставались крайне напряженными и конфликтными. В этих условиях производство селадонов переживало кризис, качество изделий ухудшалось и уже вовсе не соответствовало китайским аналогам, а в XV в. их производство полностью прекратилось. Не случайно все наиболее известные шедевры корейских селадонов (в том числе имеющие близкое сходство с китайскими) датируются преимущественно XII — первой половиной XIII в., а не последующим временем (Choi-Bae, 1984. P. 13, 14, 17).

Совершенно очевидно, что XIII-XIV вв. были наименее благоприятным временем для экспорта корейских селадонов, тем более — для дальнего экспорта в Европу. Поэтому умозрительные представления о таком экспорте не имеют под собой реальных оснований. Напротив, можно уверенно утверждать, что его не существовало и не могло существовать. Единственным возможным каналом подобного экспорта мог быть вывоз трофеев, захваченных монголами в середине XIII в. при нашествиях на Корё. Но трофеи — не слишком объёмный массив, который вряд ли бы сохранился в целости и сохранности на протяжении столетия, чтобы затем, в середине XIV в. оказаться перемещённым за тысячи километров — в Европу. Количество допущений в этом случае превышает критическую черту доверия к ним.

Если говорить о более ранних находках на Ближнем и Среднем Востоке, в том числе в Закавказье и Дербенте, часть из которых может датироваться XII-XIII вв. (Гаджиев, Джихён, 2011. С. 133), то прежде всего необходимо доказать датировку каждой из этих находок, чтобы утверждать, что они действительно относились к периоду до монгольского завоевания. В этот период государство Корё переживало подъем и развивало внешние связи, поэтому экспорт корейских селадонов в принципе мог достигать стран Востока (но не Европы, где китайскую керамику ещё не знали). Дело за малым — выявить такие импорты и доказать, что они происходят именно из Кореи.

2 При отсутствии зафиксированного изображения речь может идти только о реконструкции.

Надо сказать, что в арсенале авторов новейшей гипотезы о корейских селадонах в Европе XIV в. имеется ещё один аргумент, требующий внимания — это выгравированный иероглиф на обломке блюда, найденного при раскопках в Болгаре. Иероглиф вписан в центр цветка, размещённого на дне блюда и столь невелик по размерам, что на опубликованном фото разглядеть его практически невозможно (Губайдуллин, 2013. С. 193. Рис. 5-7), а прорисовка иероглифа в публикации не приведена. Определение иероглифа проведено А. М. Пастуховым, реконструировавшим его2 в качестве китайского (!) «цзюй» или корейского «ку» (Губайдуллин, 2013. С. 193). Сходство начертаний китайских и корейских иероглифов оставляет широкое поле для домыслов, однако, исходя из приведённых выше соображений, китайское прочтение иероглифа, независимо от его значения, выглядит заметно более предпочтительным, нежели корейское.

При публикации блюда автор раскопок предположил его корейское происхождение «судя по цвету и орнаментальным мотивам» (Губайдуллин, 2013. С. 193), однако никаких пояснений на этот счёт дано не было. Остаётся лишь догадываться, какие именно признаки цвета (глазурь, судя по фото, была нежно-зелёного цвета, т. е. идентичной лунцюаньским селадонам) и орнаментальные мотивы (включают только крупное изображение цветка на дне блюда, выполненное плоскорельефной резьбой) побудили автора или его консультантов прийти к подобной атрибуции. На такую мысль могли натолкнуть только два обстоятельства:

• довольно редкий для селадонов вариант рисунка цветка, более всего со-ответствующий китайскому канону изображения мака (Avitabile, 1981. P. 264. № 80);
• несколько небрежное нанесение глазури на внутреннюю часть поддона. Но, несмотря на то, что указанные признаки выделяют описываемое блюдо из ряда китайских селадонов, они все же не столь значительны, чтобы строить на них корейскую атрибуцию. Во-первых, разнообразие в изображениях цветов на китайских селадонах было достаточно большим. А во-вторых, небрежности при нанесении глазури встречаются и на лунцюаньских изделиях, особенно тех, что шли на экспорт (Carswell, 1995. P. 20). Поэтому для корейской атрибуции данного изделия нужны более веские аргументы и хоть какой-то ряд прямых аналогий.

Надо признать, что на сегодняшний день в музеях Европы и Западной Азии среди археологических находок и вещей с надёжно установленным происхождением нет ни одного предмета, который можно было хотя бы с минимальной долей уверенности соотносить с корейскими селадонами. Разумеется, это не значит, что такая керамика не могла выходить за пределы дальневосточного региона, но выдвигать гипотезы о подобном экспорте пока нет ни малейших оснований.

ЛИТЕРАТУРА

1. Арапова Т.Б., 1977. Китайский фарфор в собрании Эрмитажа. Конец XIV — первая треть XVIII века. Л.: Аврора. 138 с.
2. Гаджиев М.С., Лим Джихён, 2011. Селадон из раскопок Дербента и некоторые вопросы его рас-пространения на Кавказе и в Восточной Европе // Тр. III (XIX) Всероссийского Археологичес-кого Съезда. 2011 г. Т. II. СПб.-М.-Великий Новгород. С. 133-135.
3. Гаджиев М.С., Джихён Л., 2012. Находки селадона в Дербенте и проблема его производства и путей поступления на Кавказ и в Восточную Европу // Вестник Дагестанского научного центра Российской академии наук. № 45. С. 55-59.
4. Губайдуллин А.М., 2013. Исследования в центральной части Болгарского городища («дом ремес-ленника») // Поволжская археология. № 3. Казань. С. 191-199.
5. Керамика и фарфор Китая. Каталог выставки / сост. Л. И. Кузьменко. М.: Советский художник, 1980. 72 с.
6. Коваль В.Ю, 2010. Керамика Востока на Руси IX-XVII века. М.: Наука. 269 с.
7. РодионоваМ.А., ФренкельЯ.В., 2012. Китайский селадон из Новгородского Кремля // Тр. Госу-дарственного Эрмитажа. Т. LIX. СПб. С. 8-38.
8. Avitabile G. G., 1981. Die Ware aus dem Teufelsland: Chinesische und Japanische Cloisonne- und Cham-pleve-Arbeiten von 1400 bis 1900. Hannover: Verl. Kunst u. Antiquitaten. 252 p.
9. Carswell J., 1995. Chinese ceramics in the Sadberk Hanim Museum. Istanbul. 146 p. La Ceramique Chinoise. Le guide du connaisseur / еd. by Beurdeley (Cecile et Michel). Fribourg — Paris, 1978. 318 p.
10. Chinese ceramics. From the Paleolithic Period through the Qing Dynasty / ed. by Li Zhiyan, V. L. Bower and he Li. Yale University and Foreign Languages Press, 2010. 687 p.
11. Choi-Bae S, 1984. Seladon-keramik der Koryo-dynastie 918-1392. Koln. 247 р.
12. Frierman J. D., 1978. T’ang and Sung Ceramics exported to the West in the light of archaeological discovers // Oriental Art. Vol. XXIV. № 2. P. 195-200.
13. Jenuns S., 1967. The Chinese Porcelains in Topkapu Saray, Istanbul // Oriental ceramic society Transac-tions. L. Vol. 36 (1964-1965, 1965-1966). P. 43-72.
14. Morgan P., 1991. New thoughts on old Hormus: Chinese ceramics in the Hormus region in the thirteenth and fourteenth centuries // Iran (Journal of the British Institute of Persian studies). Vol. 29. London. P. 67-83.
15. Scanlon G. T., 1970. Egypt and China: trade and imitations // Islam and the Trade of Asia / Ed. by D. S. Richards. Oxford and Philadelphia. P. 81-95.
16. Stevenson J. A., WoodD. A., 2011. Dragons and lotus blossoms. Vietnamese ceramics from the Birmingham Museum of Art. Seattle — London. 263 p.
17. Tampoe M, 1989. Maritime trade between China and West (An archaeological study of the Ceramics from Siraf (Persian Gulf) 8th to 15th centuries AD). Oxford. 425 p. (BAR International series. № 555).
18. Whitehouse D. B., 1966. Ceramiche e verti Medievali provenienti dal castello di Luceria // Bolletino d’Arte. Seria V. Anno LI (III-IV). Rome. P. 171-178.
19. Whitehouse D. B., 1972. Chinese Porcelain in Medieval Europe // Medieval Archaeology. Vol. 16.
    P. 63-78.
20. Whitehouse D. B., 1973. Chinese stoneware from Siraf: the earlest finds // South Asian Archaeology / Ed. by N. Hammond. New Jersey: Noyes Press. P. 241-255.

Автор: В. Ю. Коваль

Источник: От Руси до Китая: из новых археологических исследований. К юбилею Ю.Ю. Моргунова. — М.: Институт археологии РАН, 2017. 128 с. ISBN 978-5-94375-239-1